Произведения

и шли мы по камням
и с гор вода текла
шуршала и журчала
я
раслабляла тело
я
верила в себя
и с гор вода текла
и с гор вода текла
шептала и гремела и текла
журчаньем мерились шаги
по камню
что когда-то
был лавой
и с гор вода текла
и с гор вода текла
журчала и мурчала и текла
я верила лишь в добрые дела
и с гор вода текла
и с гор вода текла
мы по горам с друзьями шли
вдоль ручейков
вдоль облаков
и горы вокруг нас молчали
и зеленью своею обнимали
я ежевикой исцарапана была
и с гор вода текла
пришли мы к водопаду
взбирались по камням
и прямо вот по горным ручейкам
мы шли
и свет был там
и с гор вода текла

Бог разговаривает многогрудыми горными вершинами
Бог говорит аминь очнись
Бог разговаривает морскими глубинами в подсознании
слышим
гулкие звуки Чьего-то трубящего рога
бубны солнечных лучей и ликов
лунные струны
темень
темень и духота души рассеиваются
для принятия духа

Сегодняшним вечером из подъезда
я вышла
в летнюю зелень —
яростно
танцевали пушинки, дрожали зеленые листья,
я бесцельно неслась куда-то,
а Патти Смит в моих наушниках пела,
как лошади скачут.
Я подумала, что она ведь жива,
но мы незнакомы,
и это меня не парит.
И после в просторном ТЦ на высоте за чашечкой кофе
решила — мы стоим того, что нас окружает,
и жаль, что я не в Амстердаме,
а то б закурила за столиком.
Вот так мне было по кайфу.
Хотя и совсем бездуховно.
Божественно.
Бездуховно.
И Бог меня любит такой.

Из пустой АТС,
что стоит на ремонте,
вынесли все железяки,
названий которых не знаю,
всю мебель.
Стране не нужны телефонные сети
и зрелые телефонистки,
ну, и молодые.
Будет, наверное, здесь
очередной бизнес-центр.
Раньше рядом жила
стая бродячих собак,
теперь их не вижу.
В округе их нет.
Ни свободных, ни
с желтым чипом на ухе.
Где они? Страшно.
Остались лишь кошки,
те, что выживают
у наших скромнейших домов
в постсоветском районе.
Находятся люди,
выносят объедки к подъезду,
бывает, и корм...
Так думала я
и шагала дорогой до дома,
наверное, в осень.
И вспомнила, страшно представить,
как каждое утро когда-то
с коляской здесь шла и пакетами
после молочки,
в коляске ребёнок.

Наверное, жизнь моя
не получилась напрасной.
Всему своё время.
И каждой дороге.
До дома и в осень.
Наверное, в осень.

я много раз
замечала эту девушку
на коляске
в коридорах колледжа,
(ей многие помогали,
подвозили куда-то),
а на днях увидела на улице:
она ехала сама, на ручном управлении,
с большим трудом.
я захотела помочь,
спросила, далеко ли ей,
она сказала, что до остановки,
я предложила отвезти,
она согласилась.
я долго толкала коляску до остановки,
хотя раньше думала,
что у меня много сил,
и мне было тяжело от душевной боли.
— У вас точно всё нормально? — спросила девушка.
— Да, конечно, — ответила я, —
а сама думала, как же тяжко ей жить,
но осознавала, что на самом деле гораздо
тяжелее мне,
а девушка меня лечила своим присутствием.
я оставила её на остановке,
как она и просила.
вглядывалась в неё с другой стороны дороги,
где ждала свой транспорт,
смотрела на одинокую хрупкую фигурку в кресле:
помогут ей или нет?
помогли. подняли, внесли в автобус.
я этого не видела,
видела лишь, что он уехал,
а на остановке пусто!
молодцы студенты.
на следующий день я снова столкнулась с ней в коридоре колледжа.
и поняла, что на самом деле она —
очень важный здесь человек,
возможно, самый главный.
доверяющий миру.
смирившийся.
принимающий любовь и сочувствие.
это так же важно, как любить и сочувствовать.

Автомат метро на Каширке
не записал мне оплату на карточку «Тройка».
В очереди в сервисный центр на Проспекте Вернадского
я стояла минут двадцать.
Передо мною — типичная
Женщина-за-тридцать
с потускневшими глазами,
опустившимся подбородком
и складкой губ рожками полумесяца вниз,
нарядная такая.
Видно, что работает на износ ради этой нарядности,
даром, что лицо страдальческое,
а может, просто муж крови у неё попил достаточно.
Или кто-то ещё,
кого она очень любит.
У неё отключилась карточка в наземном транспорте.
со мною было такое несколько лет назад,
но сервисных центров тогда не было.
Я думала, что есть в ней что-то общее со мною
и с многими другими.
Отстранённая терпеливость,
сживаемость с жизнью,
какая случается после тридцати
или даже сорока.
Ещё был мужчина с упрямым затылком,
в джинсах, приличных ботинках,
ничего такой.
"Все, кто стоят в этой очереди,
сводят концы с концами, живут неплохо", —
подумала я.
Ещё я думала,
что все мы в этой очереди попали в ловушку Матрицы.
В конце концов женщина за стеклом, которой тоже было за тридцать,
а то и за сорок,
в красной форме —
вернула мне деньги на карту
и даже дала две бесплатные поездки.
Я подумала, что всё не так просто,
что Матрице, механизмам — им нужно наше время,
эти мои двадцать минут,
драгоценные двадцать минут.
Сюжет для антиутопии
или просто фантастического романа.
Это и есть настоящее.
Когда я отъезжала на поезде в метро,
люди сквозь двери вагонов виделись
как идущие куда-то тени
в почти одинаковых позах.
Почти каждый — со смартфоном.

слова как кирпичи,
материя, земля.
стихи болят внутри.
внутри стихи болят.
травинкой изнутри
вздымается, растёт,
вздувается, поëт
сплошное ничего.
и где-то в вышине
небесная река
течёт, течёт, течёт
с утра и до утра.
не стара, не слаба,
не сира, не темна.
несëт с собой меня.
стихи болят, болят.

привязываешься к человеку
корнями, листьями, небом,
всем своим бытием,
всей землёй,
подземельной
подкоркой.
мы друг для друга,
словно утерянные в детстве медведи,
неуловимы, ломки.

Вчера в сумерках в мужа врезался богомол. В самую макушку.
Позже ползал по ограде нашей веранды, смотрел на нас, шевелил усиками, молился.
Наверное, мы казались ему большими чудовищами. Полубогами.
Инопланетянами.
Наверное, он боялся.
А я в тот момент больше всего боялась того, что он прыгнет на меня.
«Не бойся, — говорил муж. — Я тебя защищу. Когда он прыгнет тебе на голову, я ударю по ней пустой пластиковой бутылкой».
И мы смеялись. Конечно, это было грубо, но я смеялась и над этим.
«Пожалуйста, не прыгай на меня, — говорила я богомолу. — Я тебя боюсь».
И он не прыгал.
Он смотрел на меня своими большими глазами, потом поворачивал голову в сторону мужа. Он понимал.
Он упорно полз вверх.
Иногда останавливался и застывал в молящейся позе.
Складывал свои клешни.
А я смотрела и думала, что так и надо — ползти вверх, несмотря не на что, и иногда молиться.
А потом богомол замер под порывами ветра.
Нам надоело смотреть на него, и мы ушли спать.
А он остался.

Едешь на поезде
из светлого, синего, голубого, зелёного, степного, воздушного,
горно-горнего Коктебеля
Во всё убывающую яркость,
В дождь, в Москву.
На остановке в Россоши среди курящих цветных
извагонных людей
баба кричит на платформе:
— Ягоды, ягоды…
Пирожки!
Покупаешь. Дорого, но покупаешь.
Ждёшь следующую остановку,
Говоришь:
— Пойдём покупать ягоды-ягоды!
А их нет.
Хмуроватым утром в Москве по дороге в такси думаешь:
— Как хорошо, что задраены окна,
А то б задохнулась.